Иудаизм, евреи, мир

2.СМЕРТЬ СТАЛИНА.  ХОД СОБЫТИЙ

На полу лежали его карманные часы и газета "Правда". На часах, когда я их поднял, полседьмого было. В половине седьмого с ним это случилось. На столе, я помню, стояла бутылка минеральной воды "Нарзан". Oн, видно, к ней шел, когда свет у него зажегся. Пока я у него спрашивал, ну, наверное, минуту-две-три прошло. Вдруг он тихо захрапел ... Слышу такой легкий храп, будто спит человек. Поднял трубку домофона, дрожу, пот прошибает, звоню Старостину: "Быстро ко мне, в дом". Пришел Старостин, тоже оторопел. Хозяин-то без сознания. Я говорю: "Давай его положим на диванчик, на полу-то неудобно". За Старостиным пришли Туков и Бутусова. Общими усилиями положили его на диванчик. Я Старостину говорю: "Иди звонить всем без исключения". Он пошел звонить. А я не отходил от Хозяина. Oн лежал неподвижно и только храпел. Старостин стал звонить в КГБ Игнатьеву, но тот испугался и переадресовал его к Берии и Маленкову".

Здесь, я думаю, следует задержаться. Старостин, начальник охраны Дачи, звонит своему непосредственному начальнику – министру госбезопасности Игнатьеву. А тот сам боится передавать подобное сообщение по инстанции?! А вдруг всё это розыгрыш или провокация со стороны Сталина? И очень вероятно, что Старостин заодно с Хозяином во всей этой провокации! Сейчас, когда группа врачей – убийц подготовлена к суду, вызывать врачей к Сталину? Это равносильно самоубийству! И поэтому Игнатьев благоразумно переадресовывает Старостина к членам Политбюро, ближайшим соратникам Сталина.

СТРАХ ПЕРЕД ХОЗЯИНОМ! Только это движет действиями тех, кто замешан в этом деле, и, в том числе, ближайшими соратниками Сталина. СТРАХ ПЕРЕД ХОЗЯИНОМ!

Итак, Лозгачёв продолжает:- Пока он (Старостин) звонил, мы посовещались и решили перенести его в большую столовую на большой диван... Мы перенесли потому, что там воздуха было больше. Мы все вместе это сделали, положили его на тахту и укрыли пледом. Видно было, что он очень озяб, т.к. пролежал без помощи с семи вечера. Бутусова отвернула ему завернутые рукава сорочки - ему, наверное, было холодно. В это время Старостин дозвонился до Маленкова. Спустя примерно полчаса Маленков позвонил нам и сказал: "Берию я не нашел". Прошло еще полчаса, звонит Берия: "О болезни товарища Сталина никому не говорите".

Итак, Маленков и Берия, так же как Игнатьев, восприняли всё происходящее, как провокацию, проверку их лояльности Хозяину. Почему? Любимым героем Сталина – "жизнь делать с кого" - был царь Иван Грозный. А он в свою бытность иногда устраивал подобные акции для проверки лояльности окружения, соответственно с последующими кровавыми разборками. Кроме того, все соратники Сталина знали, что у него имеется собственная, только ему подчиняющаяся, секретная служба, которая ведёт прослушивание и слежку по каждому из них.  И руководили этой службой внебрачные сыновья Сталина Джуга и Жухрай.

Продолжение рассказа Лозгачёва: "В 3 часа ночи подъехала машина. Прошло почти четыре часа после того, первого звонка Старостина, начальника охраны Дачи. Приехали Берия и Маленков. У Маленкова ботинки скрипели, и он снял их в коридоре и взял под мышку. Они входят и спрашивают: "Что с Хозяином?" А он лежит и чуть похрапывает ... Берия на меня матюшком: "Что ж ты панику поднимаешь? Хозяин-то, оказывается, спит преспокойно. Поедем, Маленков!" Я им все объяснил, как он лежал на полу, и как я у него спросил, и как он в ответ "дзыкнул" невнятно. Берия мне: "Не поднимай панику, и нас не беспокой. И товарища Сталина не тревожь". Ну и уехали".

Практически все, кто писал о смерти Сталина, отмечали, что соратники бросили его умирать без медицинской помощи, и, следовательно, фактически убили. Я думаю, что здесь имеет место недопонимание той реальности, в  которой жили эти люди.

5 - 14 октября 1952 года проходил XIX Съезд КПСС. Впервые Сталин не делал отчётный доклад и на самом Съезде почти не выступал. Отчётный доклад ЦК  делал Георгий Маленков. Отчётный доклад Центральной ревизионной комиссии делал Пётр Москатов. Директивы по пятому пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на 1951—1955 гг. докладывал Максим Сабуров. Изменения в Уставе Партии - Никита Хрущёв.

Через два дня 16 октября 52 года состоялось закрытое заседание Пленума XIX Съезда КПСС. Полтора часа, из двух часов работы Пленума, составило выступление Сталина. Сталин говорил без перерыва. Он не читал заранее написанный текст, а именно говорил, обращаясь в зал и не сбиваясь.

Сталин сразу же взял деловой тон: "Итак, мы провели съезд партии. Он прошел хорошо, и многим может показаться, что у нас существует полное единство. Однако у нас нет такого единства ... В партии существует раскол …", - и далее он обрушился на Молотова, Кагановича и Микояна, причём первые двое были членами президиума Съезда.

Из воспоминаний Константина Симонова, члена ЦК партии: "И тон его речи, и то, как он говорил, вцепившись глазами в зал, — все это привело всех сидевших к какому-то оцепенению...

Главное в его речи сводилось к тому, что он стар и приближается то время, когда другим придется продолжить делать то, что он делал. Что обстановка в мире сложная и борьба с капиталистическим лагерем предстоит тяжелая и что самое опасное в этой борьбе дрогнуть, испугаться, отступить, капитулировать. Это и было самым главным, что он хотел не просто сказать, а внедрить в присутствовавших. Что, в свою очередь, было связано с темою собственной старости и возможного ухода из жизни.

Говорилось все это жестко... За всем этим чувствовалась тревога истинная и не лишенная трагической подоплеки.

При всем гневе Сталина, в том, что он говорил, была свойственная ему железная конструкция. Такая же конструкция была и у следующей части его речи, посвященной Микояну, более короткой, но по каким-то своим оттенкам, пожалуй, еще более злой и неуважительной.

В зале стояла страшная тишина. На соседей я не оглядывался, но четырех членов Политбюро, сидевших сзади Сталина за трибуной, с которой он говорил, я видел: у них у всех были окаменевшие, напряженные, неподвижные лица...

Но самый большой удар по нервам присутствовавших был нанесен в заключение Пленума.

Сталин, стоя на трибуне и глядя в зал, заговорил о своей старости и о том, что он не в состоянии исполнять все те обязанности, которые ему поручены. Он может продолжать нести обязанности Председателя Совета Министров, может исполнять обязанности, ведя, как и прежде, заседания Политбюро, но он больше не в состоянии в качестве Генерального секретаря вести еще и заседания Секретариата ЦК. Поэтому от этой последней своей должности он просит его освободить, уважить его просьбу... Говоря эти слова, Сталин смотрел в зал. А сзади него сидело Политбюро, и стоял за столом Маленков, который, пока Сталин говорил, вел заседание. И на лице Маленкова я увидел ужасное выражение — не то чтоб испуга, нет, не испуга, — а выражение, которое может быть у человека, яснее всех других или, во всяком случае, многих других, осознававшего ту смертельную опасность, которая нависла у всех над головами и которую еще не осознали другие:

Нельзя соглашаться на эту просьбу товарища Сталина, нельзя соглашаться, чтобы он сложил с себя вот это одно, последнее из трех своих полномочий, нельзя. Лицо Маленкова, его жесты, его выразительно воздетые руки были прямой мольбой ко всем присутствующим немедленно и решительно отказать Товарищу  Сталину в его просьбе. И тогда, заглушая раздавшиеся уже из-за спины Сталина слова: «Нет, просим остаться!», или что-то в этом духе, зал загудел словами: «Нет! Нельзя! Просим остаться! Просим взять свою просьбу обратно!» Не берусь – говорит Симонов - приводить всех слов, выкриков, которые в этот момент были, но, в общем, зал что-то понял и, может быть, в большинстве понял раньше, чем я".

Итак, после окончания Пленума соратники с ужасом поняли, что Сталин затевает новую чистку партии, как когда-то в 37-мом. А происходило всё это, напомню, в середине октября 52-го года.

Поэтому, все действия Маленкова и Берии объясняются только СТРАХОМ. Идёт проверка на лояльность Сталину. Поэтому и скрипящие ботинки Маленкова у него под мышкой, - ведь Хозяин спит. И не приведи то Господи разбудить его. Одно неверное слово, один неверный шаг – это конец, смерть. Раз для них устроена проверка, то они обязаны её выдержать с честью. Поэтому, совершенно очевидно, что Хозяину не следует мешать спать. А тем более, не может быть и речи ни о каких врачах, когда даже личный врач Сталина академик Виноградов оказался среди врачей-убийц. Поэтому слова, сказанные Берия Старостину, начальнику охраны Дачи: "Не поднимай панику, нас не беспокой. И товарища Сталина не тревожь", - совершенно точно отражали ситуацию, при которой Маленков и Берия приняли "игру" Сталина с проверкой их лояльности. Правда, при этом, они "подставляли" Хрущёва. Но в данной ситуации каждый спасается, как может. Итак, эти двое ближайших соратников Сталина уехали с Дачи, с сознанием того, что они успешно прошли "проверку на лояльность Хозяину".

Из воспоминаний Лозгачёва: "В восьмом часу утра заявляется Хрущев. "Как Хозяин?" Говорю: "Очень плох, с ним что-то случилось", и все рассказываю. Хрущев говорит: "Сейчас врачи приедут". Ну, думаю, слава Б-гу. Между половиной девятого и девятью прибыли врачи".

Спрашивается, почему приехал Хрущёв и почему он вызвал врачей? Маленков и Берия проверку на лояльность прошли, а он ещё нет. Если он и дальше будет медлить и не приедет на проверку, это может быть воспринято Сталиным крайне негативно с соответствующими последствиями. Но что делать лично ему, Хрущёву в этой ситуации? Повторять то, что сделали Маленков и Берия нельзя, т.к. это будет расценено как полная глупость и неуважение к "мнимому больному" Товарищу Сталину. Поэтому, Хрущёву ничего не оставалось, как скрипя сердцем взять на себя смелость и вызвать врачей к "мнимому больному".

 

Мезузу в авторском исполннии

можно заказать на почте сайта